От черного рынка выживания на фронте до детей «участников СВО» в школах: российские исследователи и правозащитники в изгнании рассказали о том, как война превращается в систему без выхода для российского общества.
«У меня тоже был приказ. Я же его не исполнил. Почему я могу не исполнить, а вы не можете?», — обращается к невидимым сослуживцам Игорь Щетко, бывший военнослужащий российских Ракетных войск стратегического назначения (РВСН). Он дезертировал из армии РФ после начала полномасштабной войны против Украины. Щетко подписал двухлетний контракт еще в 2021 году, но после вторжения России в Украину понял, что выхода из этой системы по собственной воле нет.
После объявления мобилизации военный пытался отказаться от дальнейшей службы, однако законного механизма увольнения де-факто уже не существовало. По его словам, за него дважды подписывали новые контракты без его согласия, а сами договоры оставались в базе данных даже после того, как военная прокуратура подтверждала Щетко отсутствие его подписи под контрактом.
В 2023 году срочник в его части покончил жизнь самоубийством. Его тело нашел Щетко. После этого он сам попал в психиатрическое отделение госпиталя, а затем попытался добиться увольнения по состоянию здоровья. Вместо этого, вспоминает Щетко, его ознакомили с приказом о переводе в 15-ю штурмовую бригаду на должность наводчика БТР.
«На войну — ни при каких условиях»
«Когда я узнал, что меня переводят непосредственно в зону боевых действий, я понял, что на войну не пойду ни при каких условиях», — рассказал бывший военный в интервью DW. Через несколько дней он бежал из России в Армению, а затем — в ЕС. «Когда я был в Армении, за мной приезжали из части два человека. К счастью, они меня не нашли», — констатирует дезертир.
По оценке правозащитника Сергея Кривенко, история Игоря Щетко — далеко не исключение. Кривенко, много лет занимающийся защитой прав военнослужащих, оценивает число российских военных, самовольно покинувших часть или отказавшихся участвовать в боевых действиях, примерно в 60 тыс. человек. При этом, подчеркивает он, речь идет не только о «классическом» дезертирстве, но и о тех, кто скрывается внутри РФ, пытается легализовать свое положение через медкомиссии или уже находится под уголовным преследованием.
По словам Кривенко, только по статьям о самовольном оставлении части, дезертирстве и отказе от участия в боевых действиях в России уже возбуждено более 20 тыс. уголовных дел. После начала полномасштабной войны, говорит правозащитник, система увольнения из армии фактически перестала работать, а отказ от участия в боевых действиях был объявлен уголовным преступлением. «Простой отказ контрактника военнослужащего от участия в боевых действиях — это не увольнение, как было раньше с армией, потому что он стал профнепригоден. Это криминализация», — говорит Кривенко. Игорь Щетко вспоминает, что больше всего боялся экстрадиции обратно в Россию: там ему грозило бы до 15 лет колонии или отправка на фронт.
По словам Кривенко, после 2023 года главным механизмом пополнения российской армии стала контрактная служба. Речь не только о добровольцах: среди новых контрактников оказываются заключенные, мигранты, должники, срочники, жители экономически депрессивных регионов, для которых служба нередко становится результатом давления, финансовой зависимости или отсутствия альтернатив. Одновременно государство усиливает элементы военизированного воспитания в школах и колледжах — от «патриотических» программ до обучения управлению беспилотниками.
Война — система, которая не отпускает
От подписания контракта до гибели на фронте: российские исследователи и правозащитники в изгнании описывают систему, в которой человек постепенно теряет возможность распоряжаться своей жизнью. О том, как устроена эта система изнутри, на конференции «Антивоенного комитета России» в Страсбурге 20-21 мая говорила антрополог Александра Архипова. Вместе с коллегами она собирает свидетельства российских военных, дезертиров и их родственников, пытаясь «реконструировать логику войны глазами ее участников». Архипова рассказала о формировании среды, где насилие становится повседневной нормой.
Одним из результатов этого исследования стал «словарь войны» — собрание фронтового сленга и практик, отражающих внутреннюю логику российской армии. «Обнуление», «яма», «карантин», «птичник» — все эти слова, по мнению Архиповой, обозначают конкретные механизмы контроля, наказания и выживания внутри системы. «Птичниками» называют операторов дронов, которые, по свидетельствам собеседников исследовательницы, в том числе, следят за собственными солдатами и могут открыть огонь по пытающимся отступить. «Обнулением» военные называют убийство собственных солдат, «ямой» — импровизированные места незаконного удержания и наказания, а «карантином» — специальные базы, где вернувшихся из украинского плена российских военных допрашивает ФСБ перед повторной отправкой на фронт. «Никакого заезда домой», — говорит Архипова.
«Армия на момент 2022 года, как один наш информант сказал, — это армия по беспределу», — указывает антрополог. По ее словам, за годы войны российские вооруженные силы превратились в систему, где возможность вернуться к гражданской жизни постепенно становится все более недостижимой. Исследовательница называет это «режимом перманентной лиминальности» — состоянием постоянного зависания между жизнью и смертью, где человек больше не принадлежит прежней мирной жизни и не влияет на свое будущее. По словам Архиповой, выход из этой системы для большинства возможен лишь через тяжелое ранение, плен, дезертирство или смерть.
Черный рынок выживания на фронте
Она связывает это с тем, что внутри российской армии за годы войны сформировалась система незаконных практик и экономических отношений — своего рода черный рынок выживания. Исследовательница говорит о постоянных поборах и вымогательстве внутри фронтовой системы. По ее словам, военнослужащие платят тысячи долларов за положенные по закону отпуска, переводы подальше от фронта или возможность избежать отправки в штурмовые подразделения. Среди других практик Архипова упоминает покупку медицинских справок, выплаты командирам за возможность временно покинуть часть и неформальные «услуги» по поиску пропавших военных или тел погибших.
Одним из центральных наблюдений Архиповой стала трансформация отношения к человеческой жизни внутри армии. По ее словам, многие собеседники исследовательской группы описывают фронт как пространство, где человек перестает восприниматься как личность и рассматривается, прежде всего, как расходуемый ресурс. Исследовательница говорит о «логике охотников за головами» — системе, в которой командованию необходим постоянный приток новых людей для восполнения потерь.
«Жены мобилизованных — это сегодня средний класс»
Исследователи предупреждают, что война меняет не только армию, но и российское общество вокруг нее. Журналист Алексей Тупицын, много лет наблюдающий за жизнью небольшого сибирского города Усть-Кут, рассказывает, как война постепенно стала частью повседневной жизни и семейной экономики.
Во время мобилизации Тупицын вместе с коллегами создал анонимные чаты для жен мобилизованных и самих военных. По его наблюдениям, сначала в этих сообществах преобладали тревога и попытки вернуть родственников домой. Однако со временем война для многих семей превратилась в источник стабильного дохода. «Жены мобилизованных — это сегодня, можно сказать, средний класс», — говорит журналист. Семьи закрывают кредиты, покупают автомобили и дорогую мебель.
По словам Тупицына, в некоторых школах детей участников войны начали кормить отдельно от остальных. «На столе прямо написано: «Для участников СВО», — рассказывает журналист. Таким детям, по его словам, дополнительно давали сладости и другую еду. «Минус папа — плюс пирожное», — мрачно резюмировала ведущая дискуссии Анастасия Шевченко. После публикаций в местных СМИ таблички убрали, говорит Тупицын.
«Я на него смотрю — и мне просто страшно»
При этом отношение к вернувшимся с фронта остается противоречивым. Формально государство пытается героизировать участников войны, однако в повседневной жизни многие предпочитают держаться от них подальше. По словам Тупицына, статус «ветерана» далеко не всегда меняет отношение окружающих. «В маленьком городе же знают, кто есть кто», — подчеркивает журналист.
Одной из самых тревожных тенденций он называет возвращение бывших заключенных, воевавших в составе ЧВК и штурмовых подразделений. Тупицын рассказал историю мужчины, осужденного за двойное убийство, который, вернувшись с фронта, попытался устроиться преподавателем ОБЖ в школу. По словам журналиста, после службы в ЧВК «Вагнер» его судимость фактически исчезла из публичных баз данных, а сам он пришел в школу с медалями и документами участника войны. «Мне звонила директор школы в ужасе. Она говорит: «Я на него смотрю — и мне просто страшно», — вспоминает Тупицын. В итоге в школу «ветерана» не взяли, однако произошло это на фоне кризиса ЧВК «Вагнер», а не из-за существования действенной системы проверки.
«Хотелось быть женой героя»
По словам Александры Архиповой, российская власть одновременно пытается героизировать участников войны и продолжает мотивировать их, прежде всего, деньгами. Именно это, считает исследовательница, создает внутреннее противоречие в отношении общества к военным. «Либо герои, либо наемники», — говорит Архипова.
В письмах родственников военных, которые анализировали исследователи, регулярно встречается чувство социального отчуждения. Одна из жен, рассказывает Архипова, писала, что «хотела быть женой героя», однако вместо этого сталкивалась с неприятием: «Я прихожу в поликлинику — и все от меня шарахаются». Женщина жаловалась, что государство само превратило участников войны в «наемников», постоянно подчеркивая выплаты и компенсации, вместо идеи служения и подвига.
Исследователи предупреждают, что последствия этой системы могут проявляться еще долго после окончания войны. По словам Архиповой, вместе с ветеранами в российское общество могут вернуться и сформировавшиеся внутри армии коррупционные и насильственные практики.
Месть за «своих» и «просто работа»
При этом некоторые участники дискуссии предостерегают от упрощенного взгляда на российскую армию как исключительно на собрание случайных людей, загнанных на фронт страхом или деньгами. Представитель «Русского добровольческого корпуса», воюющего на стороне Украины, с позывным Каспер напомнил, что помимо неподготовленных штурмовых подразделений в российской армии и «пушечного мяса», существуют и хорошо тренированные, мотивированные части. Кроме того, по его словам, после первых боев первоначальная мотивация деньгами или страхом нередко сменяется “мотивацией за своих”, ненавистью и жаждой мести. «Об этом тоже очень важно говорить, чтобы понимать противника», — подчеркнул он.
При этом, как отмечает Архипова, в письмах российских военных и их родственников исследователи почти не встречают слов «Украина» и «украинцы». Вместо этого используются обезличенные формулировки вроде «противник», «по ту сторону» или «соседнее государство». По словам антрополога, речь идет о попытке психологически отстраниться от происходящего. «Люди убеждают себя, что это работа. Работа, которую надо выполнять и продолжать», — говорит Архипова.
Дезертир Игорь Щетко, который сделал все, чтобы ни дня не пробыть на войне, говорит об Украине иначе: «На моих руках нет ни капли крови украинцев — ни мирных, ни военных. Они все люди, они все защищают свою страну«. Он вcпоминает, что после побега впервые почувствовал себя в безопасности только во Франции. «Я ни о чем не жалею, я остался честен перед самим собой, — говорит Щетко. — Мне на всем пути очень везло».
Источник: www.dw.com
