Российский журналист Петр Рузавин работал на «Дожде» и писал репортажи для «Медиазоны» о полномасштабном вторжении в Украину, но в 2023 году решил пойти добровольцем на фронт и присоединился к бригаде Национальной гвардии «Хартия». В разговоре с The Insider Петр рассказал, каково это — быть оператором дрона на войне, почему пацифизм «не работает» и что он думает о возвращении в Россию.
Как я решил участвовать
Когда началось полномасштабное вторжение, я работал журналистом и где-то год во мне копилось чувство, что то, что я делаю как журналист, не очень работает. При этом значительная моя часть окружения, мои близкие друзья — это украинцы, которые почти все либо пошли служить с первых дней, либо активно напрямую помогают армии. Не было какой-то одной причины принять решение, но я помню сам момент – летом 2023 года мы были с моей женой Наташей в Карпатах, это было что-то типа небольшого отпуска. И вот там, пока мы гуляли по горам, мне пришла в голову мысль: а не пойти ли мне самому послужить. Я дал себе время до конца лета подумать об этом, никто меня никуда не подгонял, никто меня не забрал бы в украинскую армию без моего желания. К концу лета желание не пропало, и я начал искать подразделение, которое было бы готово взять меня и в котором я сам хотел бы служить.
Тогда только приняли закон о службе иностранцев в национальной гвардии. Я мало чего понимал в войне и в армии, нужно было пройти подготовку. Я сразу себя стал готовить на БПЛА. Пошел на одни курсы БПЛАшные, ходил с друзьями на полигон стрелять. Весной 2024-го я заключил контракт.
У меня не было какого-то одного триггера, чтобы сделать такой выбор, но было много примеров перед глазами. Например, Андрей Баштовой — экс-главред украинского Village. Он пошел в первые месяцы войны служить, я помню прекрасно, как мы его провожали. И осенью 2022-го, когда была контрнаступательная операция в Харьковской области, где он принимал участие уже как штурмовик, мы с ним случайно встретились в Изюме, это был второй или третий день после освобождения.
Тогда я впервые увидел превращение близкого человека из журналиста в военнослужащего — и меня это очень впечатлило. Встретиться с другом, за которого я сильно переживал, увидеть его живым, целым, здоровым — победителем — наверное, это было самое яркое положительное впечатление за время войны.
Даже если бы меня не связывало ничего с Украиной, я считаю решение пойти служить совершенно нормальным. Много ли мы достигли в России? К чему мы пришли? У нас был образ того, какой мы хотим видеть нашу страну, и в 2022 году это все обнулилось. Вернее, обнулилось еще где-то в году 2014-м, но в 2022-м были окончательно расставлены точки над i.
Внутри России менять что-то методами, к которым мы привыкли, просто делая свою работу или просто занимаясь правозащитной деятельностью, — кажется, бессмысленно. Это ни к чему не приводит. А если ты воюешь за Украину — это имеет значение, ты участвуешь в вещи гораздо большей, чем ты сам, ты помогаешь тем, кому плохо, ты на стороне тех, кто требует защиты. Ну и в конечном счете, в общем, ты сражаешься просто с несправедливостью.
Я помню, как в начале войны были деморализованы мои друзья из российского комьюнити, они не понимали, что делать, — и настолько же собранным и воодушевленным было украинское комьюнити, потому что эти люди точно понимали свою цель: кто-то пошел волонтерить, кто-то пошел служить. Недавно исполнилось два года, как я служу, и теперь мне уже очень сложно представить, что я занимался бы чем-то другим.
Внутри России менять что-то методами, к которым мы привыкли, просто делая свою работу или просто занимаясь правозащитной деятельностью, — кажется, бессмысленно. Это ни к чему не приводит. А если ты воюешь за Украину — это имеет значение, ты участвуешь в вещи гораздо большей, чем ты сам, ты помогаешь тем, кому плохо, ты на стороне тех, кто требует защиты. Ну и в конечном счете, в общем, ты сражаешься просто с несправедливостью.
Я помню, как в начале войны были деморализованы мои друзья из российского комьюнити, они не понимали, что делать, — и настолько же собранным и воодушевленным было украинское комьюнити, потому что эти люди точно понимали свою цель: кто-то пошел волонтерить, кто-то пошел служить. Недавно исполнилось два года, как я служу, и теперь мне уже очень сложно представить, что я занимался бы чем-то другим.
Я не сильно задумываюсь о далеко идущих целях, вроде того, что будет, если и когда украинская армия дойдет до международно признанных границ, — мол, нужно ли идти на Москву и буду ли я в этом участвовать. Сейчас такого вопроса не стоит на повестке дня, мы находимся в стадии выживания: выстоим или не выстоим.
Каково это — быть оператором дрона
Я помню, еще когда учился в старших классах школы, читал материал в журнале Esquire об американских военных, которые получают серьезные психологические травмы от того, что служат пилотами дронов в ближневосточных операциях американской армии.
Современные пилоты на этой войне не похожи на тех американских операторов дронов, которых мы знаем по американским фильмам, —сидящих где-то в подвалах Пентагона и направляющих самолеты в караваны с террористами.
Современный дронщик в целом находится на поле боя, за ним ведется постоянная охота. Конечно, он рискует не так, как пехотинец, тем не менее, эти люди постоянно в опасности, их ранят, они погибают. Тем более сейчас, с развитием оптоволоконных дронов, «серая зона» — где в тебя может прилететь — расширяется.
Я помню, как-то был на позициях в лесах, и в течение часа в радиусе километра-полутора вокруг нас упало 19 КАБов (это такая большущая бомба — 500 кг взрывчатки), и вот они падают вокруг тебя — это очень неприятно. Потом у тебя мозг стирает негативное ощущение страха, но в тот момент, когда ты сидишь, и у тебя трясется все вокруг, пыль поднимается — это страшно, да.
Один раз меня все-таки зацепило. Прозвучал взрыв совсем рядом, я упал, почувствовал разряд по ноге, будто сильный удар током. Даже успел подумать: «Блин, ногу оторвало, обидно». Но посмотрел — нет, вроде все на месте. Просто оттуда начала сочиться кровь, сразу было понятно, что туда что-то влетело. Страха не было, в этом режиме выживания все эмоции как бы откладываются на потом.
В нескольких метрах был мой товарищ — и он был серьезно ранен. Ему пробило каску осколком, он упал, а обстрел продолжался, и подползти к нему было невозможно. Было видно, что у него из ушей течет кровь, и мы решили, что он погиб. Но вскоре он пришел в себя и начал кричать. Нам сильно повезло — приехала быстрая эвакуация, погрузились. Слава богу, он не только выжил, но и мозг оказался не поврежден, осколок застрял в черепе. Удалили один палец. Мы с ним на связи — периодически списываемся.
Нет большой разницы – нажать на курок автомата или на кнопку пульта дрона. Разница только в том, что пехотинцу надо как-то дожить до момента прямого контакта, добраться до позиции, прячась от вражеской разведки и от ударных БПЛА.
А там уже, когда стоит вопрос «ты или тебя», в траншеях, в окопах — проблем с нажатием курка ни у кого нет. Потому что адреналин, потому что борешься за свою жизнь. Потому что, опять же таки, тут если не ты, то нажмут — и выстрелят в тебя.
Дронщику тоже нужна физическая подготовка, потому что нужно проходить большие маршруты пешком, с огромной нагрузкой, в броне, амуниции и так далее. Само по себе управление дронами — лишь очень малая часть успеха, наверное 10% или около того.
Успех использования БПЛА складывается из более сложных вещей — из планирования, из технологического оснащения команды и т.д. Обычно все видят финальный этап — полет дрона, который куда-то попадает, но на самом деле за этой работой стоит огромное количество людей. Это и инженерная команда, которая все разрабатывает и подготавливает, это логисты, которые это доставляют и придумывают, когда и что поразить, а навыки пилотирования у оператора – это, конечно, важный, но не решающий фактор.
Опыт людей на разных позициях абсолютно разный: человек, сидящий 100 дней на пехотных позициях, получит совсем не тот опыт, что человек, приезжающий на какие-то спецоперации, — другая история. Вопрос скорее даже не в адреналине, а в разной оптике. Но по большей части все-таки война — это дело достаточно монотонное, полное постоянно повторяющейся рутины. И это не боевик, в котором ты всех расстреливаешь, а потом уезжаешь на пикапе, одной рукой обнимая красавицу, а другой отстреливаясь от преследующей тебя группы.
О России
Война никак не изменила мою идентичность, я как идентифицировал себя русским, россиянином, так и остаюсь им. Ничего не поделаешь. У меня нет никаких внутренних противоречий с самим собой, — противоречий между тем, что я делаю, и тем, кем я являюсь.
Понимаю ли я, что, в общем, возможно, никогда я больше не побываю в России? Ну, наверное, такой вариант очень даже вероятен. Могу себе представить и другое развитие событий, при которых я возвращаюсь в Россию в том или ином качестве. Но у меня нет такой цели, чтобы положить все ради того, чтобы вернуться домой, на родину. У меня нет и ощущения, что я скучаю по каким-то родным березкам. Я занимаюсь важным и интересным делом в кругу близких мне друзей. Плюс ко всему, понятно, что той России, в которой я жил и вырос, нет и никогда уже больше не будет. Будет что-то другое, будет что-то новое. Буду ли я частью этого? Да черт его знает. Не знаю. Мне кажется, пока рано отвечать на этот вопрос. Сначала надо отстоять и защитить Украину, а потом уже думать о том, как и что будет с Москвой, с Россией, и хочу ли я туда вернуться. Пока это слишком далекая перспектива.
Я, конечно, понимаю, что мои родственники и знакомые, оставшиеся в России, тоже могут случайно оказаться под ударом, война — это, к сожалению, не прекращающийся процесс насилия, но, мне кажется, в таких вопросах важно всегда помнить, почему она вообще началась, почему она не прекращается? Нельзя просто уравнивать обе стороны: мол и те, и другие запускают дроны. Если бы Путин не начал вторжение, такой ситуации не было бы.
О гражданской жизни
У нас весь фронт находится в Харьковской области, поэтому мирная гражданская жизнь всегда очень близко. Харьков — второй по величине город Украины — полностью функционирует, несмотря на то, что он находится в паре десятков километров от полноценной зоны боевых действий. При этом город живет полноценной жизнью — с барами, ресторанами, спа-салонами, фитнес-залами и прочими радостями цивилизации. Но мирное население Украины тоже в каком-то смысле вовлечено в войну — не только Харьков, но и Киев регулярно подвергается обстрелам, так что нельзя сказать, что война в городах не чувствуется.
О друзьях в России
Почти всё мое окружение российское, московское, выехало за первые месяцы войны. Большинство из них — это журналистская тусовка, во всяком случае, близкие друзья и близкий круг. С теми, кто остался, мы время от времени переписываемся — и за все это время, что я служу, ни одного негативного личного комментария я не получал. Возможно, не все согласны с моим выбором – и тут, кстати, не важно, находятся они в России или уехали, но вот лично мне никто ничего осуждающего не говорил. Всё, что я получал от друзей и знакомых, — это только поддержку и любовь, что невероятно приятно.
А вообще общение со старыми друзьями стало редким – на фронте ты 24 на 7 занимаешься так или иначе военными вещами, и практически все, с кем ты общаешься, — тоже военные. Твоя прошлая жизнь немножко уходит на второй план. Не потому, что ты специально хочешь ее отрезать или еще что-то, а потому что появляется другая жизнь.
О подразделении «Хартия»
«Хартия» сформировалась, когда только началось полномасштабное вторжение, — тогда по стране начали появляться так называемые добровольческие формирования, и вот «Хартия» появилась в Харькове. Потом «Хартия» стала бригадой — официальной частью Национальной гвардии Украины, а в прошлом году уже превратилась в корпус, и в нее вошли несколько уважаемых бригад со своей историей, со своими традициями, заслугами, подвигами. Как и вся украинская армия, это люди очень разного бэкграунда — наряду с профессиональными военными тут есть люди из бизнеса, журналисты, спортсмены… Одним словом – это срез всего общества.
Те россияне, кто находятся в нашей бригаде, это в основном люди, которые к моменту начала полномасштабной войны жили уже в Украине. Они, по сути, часть Украины, их связывают семьи, друзья, это не какие-то приехавшие из-за рубежа добровольцы. Поэтому мотивация у них, как и у обычных украинцев, — защищать их родной дом.
Я считаю, что мне повезло с «Хартией», потому что я примерно представляю себе сегодня уровень разных украинских подразделений, и на мой взгляд, «Хартия» организована лучше других. Думаю, что прежде всего это личная заслуга командира корпуса — Корнета, Игоря Оболенского. Весь этот путь — от простого добровольческого формирования до одного из самых известных корпусов украинской армии — происходил под его руководством. Он лично принимал решение о моей службе в «Хартии», за что я ему очень благодарен.
Как вступить в «Хартию»
Если вы живете не в России, но у вас российский паспорт, и вы хотите как-то помочь Украине, есть несколько способов это сделать. Самый простой – финансовая помощь. Ее можно оказывать адресно, чтобы деньги точно дошли, – например, можно пожертвовать моему подразделению БПЛА. (Только не делайте переводов, если живете в России!)
Если вы хотите приехать в Украину и стать военнослужащим или обладаете инженерным/технологическим бэкграундом и хотите помогать удаленно, то можно написать на защищенную почту. (И это тоже касается тех, кто уже не живет в России.)
Я не хочу никому врать. Люди, которые хотят приехать служить в Украину, должны, как и большинство иностранцев, пройти проверку боем. И это действительно самое опасное, что есть. Обманывать, что мы зовем на какое-то относительно безопасное мероприятие, я не собираюсь. Мне проще напугать человека, чтобы он отказался, потому что потом пути назад не будет. Конечно, речь не идет о «мясных штурмах», как в российской армии, — военнослужащие в Украине и России с точки зрения штурмовых действий используются принципиально по-разному. И уж тем более в этом смысле я знаю внутреннюю кухню нашего подразделения, знаю, как происходит планирование операций, сами операции, и как стараются бережно относиться к людям. Но всё равно надо понимать, что штурм — самое опасное, что есть на войне.
О пацифизме и этике
Почему пацифизм не работает? Если тебя никто не может защитить, кроме тебя самого, приходится брать это в свои руки. И если тебя пытаются убить, можно либо сдаться — проиграть или быть убитым, — либо защищать себя методами, которые в мирное время считаются неприемлемыми. Но мы не живем в мирное время.
Пацифизм не работает просто потому, что в наших реалиях человек, у которого ниже моральные качества, будет всегда выигрывать, потому что инициатива будет на его стороне. Само насилие, сами убийства лично мне абсолютно не нравятся. Я не получаю от этого удовольствия. Но других вариантов нет. В условиях войны, когда против тебя ее развязывают, нет ничего другого, кроме как давать отпор. Ну, есть второй вариант — можно сдаться, но он чреват, еще большими последствиями. Эта война за последние четыре года дала много данных для анализа, что бывает с мирным населением под оккупацией.
Пацифизм хоть и не работает в контексте войны с Украиной, но это хотя бы последовательная позиция, а вот кого я совсем не могу понять, так это людей, утверждающих, что русский не может воевать против российской армии, даже если это агрессивная и несправедливая война. Вот это мне кажется лицемерной позицией. Это непонятно и необъяснимо логически.
Об усталости
Безусловно, люди на пятый год войны невероятно устали. Люди устали — и просто гражданские, и военные, которые служат уже не первый год, кто-то еще со времен до полномасштабного вторжения. Но при всей этой усталости общество не сломлено, и я не вижу никого, кто был бы готов прекратить сопротивление, опустить руки.
Победоносным заявлениям России уже никто не верит, мы все прекрасно помним кейс с Купянском, который они столько раз окончательно «брали» и который в итоге был освобожден, в том числе под руководством нашего корпуса «Хартия». В реальности все видят, что продвижения российских войск нет, зато есть контрпродвижение украинских войск и увеличение числа ударов украинских войск на территории России. Также впервые за долгое время появился благоприятный международный фон, в том числе в виде поражения Орбана на выборах в Венгрии. Для людей все эти позитивные сдвиги важны. Пятый год войны не может без последствий для людей проходить — и для тех, кто служит, и для тех, кто просто живут в Украине. Так что появление впервые за долгое время хороших новостей — это воодушевляет, безусловно.
О главной мишени
Ой, да это самый простой вопрос! Если была бы возможность убить Путина одним нажатием клавиши, я думаю, таких нажатий было бы очень-очень-очень много. Была когда-то игра «Сто к одному», где нужно было отгадать самый популярный ответ на вопрос. Вот тут, мне кажется, он будет у всех один.
Источник: theins.ru