Во время наступления армии РФ на Мариуполь весной 2022 года украинские медики работали в экстремальных условиях. Об этом говорил в Европарламенте главный врач Андрей Серветник. Своими воспоминаниями он поделился с DW.
Во время наступления российской армии на Мариуполь весной 2022 года городской больнице №4 пришлось работать без воды, света и топлива. Главный врач Андрей Серветник в среду, 6 мая, приехал в Европарламент в Брюсселе, чтобы рассказать о работе медиков во время ковровых бомбардировок города, к которым прибегала армия РФ. В интервью корреспондентке DW он вспомнил, где врачи искали топливо для генераторов, как кипятили воду, слитую из батарей, и спасали детей, переливая раненым собственную кровь.
DW: Какой момент или опыт в больнице в Мариуполе вы никогда не забудете?
Андрей Серветник: Опыт? Спасенные люди. Много негатива, но много было и положительных эмоций. Команда нашей больницы справилась, работая в таком экстриме, когда ничего нет: нет света, угроза обстрелов. Когда мы, врачи, доставали топливо с разбитой заправки и возвращались живыми. С третьего этажа я видел, как минами накрывали квадрат возле нашего «Амстора». У нас заканчивалось топливо, оставалось всего 30 или 32 литра, кажется. А это значит, что мы «легли». Может, максимум час-два остается для проведения операции — и все.
А это был март, уже в четыре часа темнеет, мы бы оперировали с фонариками, но с ними много не сделаешь. И когда мы привезли 350 литров солярки, загрузили ее в обычный «Опель», мы с лор-врачом, который сам вызвался поехать, потому что мою машину разбили, — это был, я считаю, подвиг.
Или когда был пациент — мина разорвала ему половину лица, а у нас нет челюстно-лицевого хирурга. И врачи-хирурги прибежали со словами: «Андрей Степанович, нужно что-то делать». Я говорю: «Сейчас я вам найду хирурга». Мы взяли книжку, почитали и сами пошли работать. Потом уже были такие пациенты, повторно приходили.
Мы жили там без дат. Мы не знали, какой день недели сегодня, какое число. Было неважно. Прожили — и ладно. Единственное, 8 марта вспомнили: надо хоть женщин поздравить. Прокладки им просто раздали. Это вот такие правдивые истории войны.
— Вы говорите, что топлива не было, но были лекарства. Какие еще ресурсы исчезли?
— Топливо было — полицейские привезли 100 литров солярки. Это был запас для генераторов на первую неделю. Вы же понимаете: генератор был на четырехэтажный корпус. У нас операционная наверху, у нас хирургия. Ты прооперировал — люди лежат. Мы же оперировали только тяжелых — это ранения живота, грудной клетки.
Каждый день мы собирались и обсуждали, сколько у нас топлива. Генератор включался только по моему распоряжению. Поэтому тогда полицейские привезли на БТРе 400 литров солярки, потом я привез 80 литров солярки с разбитой заправки, потом героический наш лор-врач привез 350 литров. Вот так мы: если есть где-то топливо — работает генератор, все работают.
— А как было с водой?
— Вода закончилась. Вода была, но мы не получали столько. У нас все тазы, ванны, все было заполнено, но к середине марта она закончилась. Потому что мы не рассчитывали на такое количество. У нас 20-30 хирургических операций бывало иногда за день — это большие расходы воды.
— И что вы делали, когда не было воды?
— Из соседней поликлиники слили всю воду из бойлеров, потом слили из соседнего помещения, из одного нашего корпуса, из батарей, кипятили в чане эту воду на улице, чтобы ее как-то простерилизовать. Пациентов поили физраствором, потом просили всех местных, чтобы нам приносили какие-то компоты.
Когда уже был совсем кризис, числа девятнадцатого, нам привезли волонтеры бочку — 350 литров. Это очень нас выручило в то время. Потому что медикаменты, еда были всегда. А вода… никто не мог рассчитать, что будет такая потребность, потому что это был ужас.
— Были случаи, когда вы не могли кого-то спасти?
— Да. Было у нас пару детей — когда их приносили, мы понимали, что они умирающие. Открытые черепные травмы, массовые осколочные поражения. Ни я, ни хирурги — никто бы не спас. Есть ранения, несовместимые с жизнью, и мы это понимали. Иногда приносили уже мертвых детей, и родители спрашивали, можно ли что-то сделать? Дети. К смерти детей не привыкаешь. Привыкаешь к тому, что каждый день прилетает пакет «Града». Услышали, что сегодня штурмовики заходили пять-семь раз на жилые районы, все, ждем: сейчас начнется.
Как только пакеты «Града» ложились на жилые кварталы, через 15-20 минут у нас раненые — кто сам добирался, кого привозили соседи, кого полиция — был аншлаг в приемном отделении. И ты к этому привыкаешь, что авиабомба прилетела на площади у нас, во внутренний двор, что там много людей погибло. Ампутаций было много: человек двенадцать или четырнадцать за один вечер.
Привозили детей без конечностей. Это трагедия. Самая большая трагедия — когда ребенок умирал в больнице, потому что не было возможности его спасти. Когда был ребенок, мы все собирались: что можно придумать, давай быстро! Иногда понимали, что не спасти. Это уже понимают врачи, которые работают в таких условиях.
— Но были и те, кого удалось спасти?
— История про чудо — про эту девочку, когда мы меняли каждые два часа ИВЛ, качали ее пять дней, мы не выключали аппарат, включали генератор ночью, чтобы подзарядить аппаратуру. Мы ее спасли. Не могла разговаривать, была на интубации неделю, а потом уже и ела сама, и разговаривала. Мы так стояли, радовались — ну, класс.
И мальчика тоже спасли, когда он был уже белый, и мы понимали, что там большая кровопотеря. Первая отрицательная группа крови — универсальная. Молодой парень, интерн, 28 лет, отдал свою кровь. Мы его два раза качали. Я ему потом вина дал и банку тушенки. Мы собирали кровь у всех, кто медики. Где-то в 12 случаях мы так переливали кровь. Некоторых не смогли спасти, кого-то спасли.
— Что вы поняли об этой войне, работая в больнице?
— Понял, что у меня классный персонал, что у меня герои в больнице, кто остался. Я благодарю свою команду. Это было такое испытание. И я считаю, что наша команда его прошла.
Источник: www.dw.com
